Раздел: О писателях

АННОТАЦИЯ

Анатолий Федорович Кони. Открытие I государственной думы

--------------------

Анатолий Федорович Кони. Открытие I Государственной думы (Статьи о государственых деятелях) [1.07.07]

--------------------

СТАТЬИ О ГОСУДАРСТВЕННЫХ ДЕЯТЕЛЯХ

   Комендантский подъезд Зимнего дворца запружен военными и гражданскими

мундирами, и на каждом повороте лестницы приходится показывать свой

входной билет. Чудная, невиданная в это время погода смотрит в окна тех

зал, по которым приходится проходить вплоть до Георгиевской залы,

посредине которой стоит аналой, а по бокам возвышения в две ступеньки для

Думы и Совета; в глубине залы трон в виде старинного кресла, на которое

наброшена горностаевая мантия; к нему ведут несколько ступенек, покрытых

малиновым сукном, сзади виднеется обветшалый вышитый орел под балдахином.

Все довольно неимпозантно.

   С боков трона вход в небольшую комнату, где стоит караул Московского

полка и вдоль стен которой помещены две старинные картины, изображающие

"преславную Полтавскую викторию". Скачущий на коне великий Петр является

каким-то диссонансом в тот день, когда его жалкий слабовольный потомок

дает вынужденную и омраченную мятежами и казнями конституцию через полгода

после неслыханных поражений и небывалого позора России. Невольно с горечью

думается, что всей этой напрасно пролитой крови можно было избежать и

давным-давно двинуть Россию на путь политической свободы, если бы не

считать ее "бессмысленным мечтанием", которое все-таки пришлось признать

действительностью, и если бы поменьше заботиться об охранении собственной

особы и власти. Невольно вспоми наются и слова Петра перед "преславной

викторией":

   "...а о Петре ведайте, что ему жизнь не дорога, была бы счастлива

Россия". В час в зале еще нет ни Государственного совета, ни

Государственной думы, но сенат в сборе, хотя многие отсутствуют; нет

старика Цеэ, нет палача Дейера, нет Желеховского... Но и за всем тем между

собравшимися сенаторами достаточно людей, которым не хочется подавать

руки, а подав оную по малодушной терпимости, приходится жалеть, что нельзя

ее немедленно дезинфецировать. По этой части и сенаторы I департамента

плюс первоприсутствующие, стоящие по правую руку от трона, и "прочие", как

значится в церемониале, сенаторы, стоящие по левую сторону от трона, могут

между собой поспорить. Но вот проходят министры: новый премьер Горемыкин с

обычным видом мороженого леща раздает рукопожатия и старается каждому

сказать что-нибудь приятное, и на мою долю достается: "Давно, давно мы с

вами не видались"; господин Щванебах делает вид, что меня не замечает, но

затем, вероятно, вспомнив о превратностях судьбы, разыскивает меня и

сообщает, что мысленно был у меня много раз, но так занят, что... и т. д.;

проходит преисполненный самим собою Коковцев и новый министр путей

сообщения генерал Шауфус; с очень скромным и деловым видом и с унылым

обличьем двигается одиноко граф Ламздорф с противным лицом старой кокотки;

наконец, появляется умное и жесткое лицо Стишинского и проходит смущенный

Щегловитов, жалующийся мне на трудность своего положения... После

министров в среде сенаторов появляется князь ШиринскийШихматов и

объявляет, к печальному изумлению многих, что он назначен сегодня

обер-прокурором св. синода. Но вот и Государственный совет, в среде

которого я тщетно ищу Шахматова; в его составе идет Витте с угрюмым

выражением лица, огромный и грузный. Мы молча здороваемся.

   За красным распухшим лицом Таганцева и хамскою рожей Платонова следует

Дурново, напоминающий мне о прошлом лете в Сестрорецке и с радостью

заявляющий о том, что он более не министр. Государственный совет занимает

приготовленное ему возвышение, причем впереди всех стоят, опираясь на

палки, гр. Пален, исхудалый и состарившийся Фриш и полуслепой Половцев.

Проходя мимо меня, Фриш мне приветливо кланяется и делает движение по

направлению ко мне, но я холодно отвечаю на приветствие старого недруга.

Входит Государственная дума. "Какая смесь одежд и лиц, племен, наречий,

состояний: из хат, из келий, из темниц сюда стеклись для совещаний", -

хочется пародировать слова Пушкина. "Спиджаки", высокие сапоги, у

некоторых запыленные чалмы и халаты инородцев, фиолетовая скуфья

католического епископа, шапочка раввина, русские клобуки, фраки и белые

галстуки, придворные и дворянские мундиры и устарелые военные формы

сливаются в живописном беспорядке. У членов Думы серьезные и "истовые"

лица. Густою толпою они занимают все отведенное для них возвышение и даже

выступают за его предел. Ближе к сенату с самого края становится гр.

Гейден во фраке, за ним на возвышении виднеются самодовольное лицо

Набокова и умное красивое лицо Муромцева, будущего председателя Думы.

Набоков жалуется мне, что я его забыл и даже не прислал ему моей последней

книги, а с Муромцевым мы говорим о важности сегодняшнего дня и о том, что

мы оба выстрадали в ожидании этого дня, и я чувствую, что у меня глаза на

мокром месте. Вдалеке раздаются звуки народного гимна. Все становятся на

свои места и я снова вглядываюсь в Государственный совет в его полном

сборе. Сколько там знакомых лиц, выражавших мне не раз лицемерное

сочувствие моим "убеждениям и способностям" и наносивших мне затем

предательские удары заочным шипением и предательскою клеветою! Скольким из

них я обязан бессонными ночами, скорбным сознанием погибающих сил и

внезапными приливами презрения к людям и потери веры в них, с чем нужно

было мучительно бороться, чтобы не утратить в своей душе мысли о заветах

Христа. И теперь я стою перед ними в моем глупом красном мундире, среди

ничтожных сослуживцев, которых даже превосхожу годами службы, стою

устраненный от возможности принять активное участие в работе по

возрождению родины, службе которой бескорыстно и с явным ущербом для себя

были отданы в течение сорока лет и труд, и знание, и способности, и, быть

может, даже личное счастье. А еще между ними я не вижу сахалинской

физиономии господина Муравьева... Но в душе моей нет ни злобы, ни

мстительного чувства: я смотрю на них спокойно и думаю, что для всех нас

скоро перестанет существовать настоящее и мы предстанем туда, где,

выражаясь словами Горбунова, "все разберут".

   В дверях залы в предшествии дворцовых гренадер появляются императорские

регалии. И заплывший жиром, с короткой шеей, пыхтящий Игнатьев, гонитель

штундистов и ревнитель синодальной веры, несет государственное знамя.

Регалии становятся по бокам трона, и вслед за тем под звуки народного

гимна идет в предшествии духовенства государь и вся царская фамилия.

Начинается длинный и скучный молебен, во время которого члены Думы

заслоняют от меня царскую фамилию. По окончании молебна великие князья

становятся по правую сторону трона тесной и некрасивой кучкой, в которой

виднеется исхудалое лицо Владимира в поседелых баках, напоминающее аи laid

[некрасивое (фр.)] лицо его отца. С краю этой группы виднеется грузная

фигура великого князя Алексея с бессмысленным взглядом и скотским

выражением лица. На пустой груди его как-то особенно ярко блистает

бриллиантовая Андреевская звезда.

   Женщины становятся на особое возвышение по правую сторону трона. Я не

вижу на лицах обеих императриц ни слез, ни особого выражения испуга (о

которых так много высказывалось впоследствии). У Александры Федоровны

обычный холодный вид и кислая недовольная складка рта, у Марии Федоровны

безразлично-ласковый взор глупой, но доброй женщины. Они обе одеты с

ослепительной роскошью и буквально залиты бриллиантами. За ними виднеется

истомленное и сжавшееся в кулачок лицо Евгении Максимилиановны, одетой с

большим вкусом в светло-сиреневый костюм Сзади императриц тесной кучей

стоят остальные принцессы крови, а в дверях, ведущих в смежную комнату,

виднеется глупое и чрезвычайно важное лицо светлейшей княгини Голицыной.

   Но вот и государь... Я не видал его близко с 1898 года и нахожу в нем

мало перемен: он только более бледен, чем его приходилось видеть. Он идет

ровно, неторопливой походкою к трону, как бы нерешительно входит на его

ступени и садится... Наступает минута молчания. Он делает какой-то знак

левой рукой, и министр двора Фредерике почтительно подает ему бумагу,

кажется свернутую пополам Государь встает, делает два шага вперед и при

первых звуках своего голоса весь преображается, выпрямляется и с

оживленным лицом, внятным и громким голосом, в котором слышатся порою

чуждые русскому уху, отдаленные звенящие звуки, читает свою речь к "лучшим

людям"

   с большим мастерством, оттеняя отдельные слова и выражения и делая

необходимые паузы. В одном месте, где говорится о сыне - наследнике

престола, в голосе его звучат ноты тревожной нежности. Но вот он окончил и

сделал легкий поклон на обе стороны. В зале звучит сперва негромко но

потом все возрастающее "ура", которое, мне кажется, исходит и от членов

Думы, хотя многие при выходе из дворца меня и уверяют, что члены Думы

вовсе не кричали, а некоторые даже демонстративно закрывали рот рукой.

   Царская фамилия быстро удаляется, и все присутствующие пестрой и

оживленной толпой спешат к выходу. Площадь запружена экипажами и

извозчиками и под яркими лучами солнца представляет очень оживленный вид.

Я еду домой со смутным чувством, сознавая, что присутствовал при не совсем

ожиданием для многих участников погребении самодержавия. У его еще

отверзтой могилы я видел и трех его наследников: государя, Совет и Думу.

Первый держал себя с большим достоинством и порадовал мое старое сердце,

которое боялось увидеть русского царя объятым недостойным страхом и

забывающим, что Caesarem licet standem mori [Цезарю дано показать, как

надо умирать (лат.)].

   Второй - жалкое и жадное сборище вольноотпущенных холопов - не обещает

многого в будущем, несмотря на свою сословную и торгово-промышленную

примесь... Но Дума, Дума - что даст она? Поймут ли ее лучшие люди лежащую

на них святую обязанность ввести в плоть и кровь русской государственности

новые начала справедливости и порядка, как это успели сделать со своей

задачей мировые посредники первого призыва? И пред этим роковым вопросом

сердце сжимается с невольной тревогой и грустным предчувствием.

   27 апреля 1906 г.

   Открытие I Государственной думы

   Впервые опубликовано в т. 2 Собрания сочинений на основании рукописи,

находящейся в ф. 134 рукописного отдела Пушкинского Дома и ЦГАОР (ф. 564).

   Дума, созванная в соответствии со "свободами" 17 октября 1905 г.,

просуществовала с 27 апреля по 8 июля следующего года и была "распущена",

т. е. разогнана царским манифестом.

   С. 100. Цеэ В. А., Желеховский В. А. - юристы, сенаторы, коллеги Кони

по службе в министерстве юстиции и сенате; второй, как и палач Дейер П. А.

- председатель (первоприсутствующий) на процессах Нечаева и "второго 1

марта" (1887 г.), где осуждены А. И. Ульянов с товарищами, - отличался

особой безжалостностью в преследованиях революционеров.

   Составление, вступительная статья и примечания Г. М. Миронова и Л. Г.

Миронова

   Художник М. 3. Шлосберг

   Кони А. Ф.

   К64 Избранное/Сост., вступ. ст. и примеч. Г. М. Миронова и Л. Г.

Миронова. - М.: Сов. Россия, 1989. - 496 с.

   В однотомник замечательного русского и советского писателя, публициста,

юриста, судебного оратора Анатолия Федоровича Кони (1844 - 1927) вошли его

избранные статьи, публицистические выступления, описания наиболее

примечательных дел и процессов из его богатейшей юридической практики.

Особый интерес вызывают воспоминания о деле Веры Засулич, о литературном

Петербурге, о русских писателях, со многими из которых Кони связывала

многолетняя дружба, воспоминания современников о самом А. Ф. Кони. Со

страниц книги перед читателем встает обаятельный образ автора, истинного

российского интеллигентадемократа, на протяжении всей жизни превыше всего

ставившего правду и справедливость, что и помогло ему на склоне лет

сделать правильный выбор и уже при новом строе отдать свои знания и опыт

народу.

4702010101-251

   К --------------- 80-89 PI

   М-105(03)89

ISBN 5-268-00133-7

   Анатолий Федорович Кони

   ИЗБРАННОЕ

   Редактор Т. М. Мугуев

   Художественный редактор Б. Н. Юдкин

   Технические редакторы Г. О. Нефедова, Л. А. Фирсова

   Корректоры Т. А. Лебедева, Т. Б. Лысенко

ИБ Э 5304

   Сдано в набор 02.02.89. Подп. в печать 14.09.89. Формат 84Х108/32.

Бумага типографская Э 2.

   Гарнитура обыкновенная новая. Печать высокая. Усл. печ. л. 26,04. Усл.

кр.-отт. 26,04. Уч.- изд. л. 30,22. Тираж 750000 экз. (5-й завод

620001-750000 экз.) Зак. 2995 Цена 5 р. 40 к.

   Изд. инд. ЛХ-245.

   Ордена "Знак Почета" издательство "Советская Россия" Госкомиздата

РСФСР. 103012, Москва, проезд Сапунова, 13/15.

   Калининский ордена Трудового Красного Знамени полиграфкомбинат детской

литературы им. 50-летия СССР Госкомиздата РСФСР. 170040, Калинин, проспект

50-летия Октября, 46. 

Добавлена: 2011-02-11